Вот следы Юрки — кроссовки немного меньше, чем у Олега, и рисунок другой. Он сюда входил, в этот тупичок… Странно входил, то короткие шаги, то длинные, а раз его не тянули силой (а ничьих больше следов рядом нет), то значит он шёл, чем-то удивлённый, замирал, шагал широко, сомневался… Вот тут он сделал последний — широкий — шаг вперёд, остановился почти вплотную к зарослям сорняков, напротив стены… И от этих сорняков ему навстречу шагнул мужчина, обутый в туфли или ботинки примерно сорок четвертого размера, хорошие, с фирменными лейблами «Гуччи»… Так… шагнул… Юрка подался назад, проволок левую ногу, запнувшись пяткой… и…

И… всё.

То есть — вообще всё.

Совсем.

Всё выглядело так, что и четырнадцатилетний мальчишка, и неизвестный, шагнувший ему навстречу из непомятых, неполоманных кустов (откуда?!), встретившись лицом к лицу, просто растворились в воздухе тихого, неприметного тупичка.

Вот от чего Олег на самом деле был далёк — так это от заявлений типа: «Не может быть!» До прошлого лета он бы, правда, так и сказал. Но в то лето он увидел немало такого, чего «не может быть». Он хорошо узнал, что в нашем устоявшемся, стабильном, логичном мире может быть всё. Разве что нечасто, но — всё. Он видел, как возникали из ниоткуда и пропадали в никуда не только люди, но — города и деревни. Он видел, как реальность стиралась, будто карандаш, по штрихам которого прошлись ластиком — и тут же возникала снова, уже иная, неузнаваемая. Он видел, как время комкалось и текло, словно часы на знаменитой картине Дали «Время», репродукцию которой Олег повесил осенью над своей кроватью в Марфинке. Достаточно чуть шагнуть в сторону с проторённых троп — и ты уже «попал». Зачастую — независимо от своего желания.

И он очень хорошо узнал, что в складках и закоулках этой реальности-пространства-времени прячется немало странного. И не всё это странное безобидно для человека. Не всё. И… и не все.